Июл 092010
 

Ночь с 16 на 17 апреля 1987 года. Набережная Ялты. Маяк в Чёрном море.

В день приезда в Крым пришлось ночевать на берегу, потому что поезда по расписанию приходили только в чётные дни, а в санатории меня ждали 17 числа; впрочем, мне было с кем поговорить, потому что со мной был рядом парень из местных, попутчик и товарищ по «несчастью». Его звали Андрей, мы познакомились в поезде на Симферополь, а потом, после этого уже снимка пошли гулять по набережной Ялты, где в отдалённой от центра её части нас в часа два ночи свинтила родная милиция. Нас довезли до отделения, где меня отпустили после проверки документов и санаторного направления, а вот Андрея терзали дольше, но тоже обошлось. Мы гуляли и мёрзли до утра, потом он уехал своим транспортом к себе куда-то, а я на местном автобусе поехал в свой санаторий, где жил следующий без малого месяц, до 10 мая; потом отдельно выложу сканы с ч/б негативных плёнок, сначала их надо ещё найти.

Тут же выложены сканы в основном слайдов ужасного качества, почти непрозрачных, с сильнейшей фиолетовой вуалью, которую сканер почти заборол, но, само собой, зерно такое зерно полезло, на радость любителям плёночного его. Снято в апреле-мае 1987 года на южном берегу Крыма (Кореиз, санаторий «Буревестник», ч/б слайды сделаны в Севастополе тогда же).

Ай-Петри.

Вид на берег со стороны моря.

Ай-Петри.

Ай-Петри.

Ай-Петри.

Мисхор, на берегу моря. За спиной — известная скульптура «Русалка».

«Ласточкино гнездо», вид с моря.

Вход в санаторий «Красное знамя». Снимал по просьбе деда, который надеялся вспомнить санаторий, в котором он отдыхал со своим отцом в 1927 году.

Уборка нижней террасы. В санаторно-курортной книжке осталось «Трудотерапия разрешена».

Уборка средней террасы.

На уборке территории: Бакен Бураханов, за ним я, спиной стоит Василий Черчилль, между деревьями видны Андрей Краснов и куртка Ивана (фамилию не помню).

Уборка нижней террасы.

Перерыв: Бакен Бураханов что-то обсуждает с не-помню-кем, Андрей Краснов показывает затылок, Василий Черчилль, я и могучий Иван смотрим на того, кому я кнопку нажать на камере доверил.

На нижней террасе санатория.

Экскурсия по ЮБК: «Ласточкино гнездо».

Экскурсия по ЮБК: артиллерийская аллея где-то в Севастополе.

Знаменитая «Эспаньола» из фильма, песня «Машины времени» про неё тоже.

Экскурсия по ЮБК: строения с высоты «Ласточкиного гнезда».

Экскурсия по ЮБК: вид вверх на санатории от моря в сторону Ай-Петри.

Для меня это был чрезвычайно важный год, в который я успел сделать множество дел, которые потом имели многолетние последствия. Положу-ка я сюда выдержку с правками из своей же пятилетней давности записи из жж-блога.

…Где мои шестнадцать лет?..
Январь 1987 года. Я — много лет как школьник и одновременно уже полгода студент «МИФа», Малого Исторического Факультета при университете, созданного для тех школьников, которые потом собираются на истфак. Отсев кадров, так сказать. Хотя на вступительных экзаменах поблажек не обещали. Но не это главное — главное, что витает везде в университете, рядом с досками, между дверцами книжных шкафов и под стеклом выставленных эскпонатов — это слово «археология». Все ждут лета — первая практика, да не где-нибудь, а в Крыму, Поволжье, Сибири, на Кавказе. Эти слова обжигают язык, они рвутся осколками в гулких коридорных разговорах. Археология! Раскопки! Мы будем пробиваться в землю! Мы найдём такое!.. Такое!.. Слово «клад» под запретом; клад для археолога — куча керамических обломков, и мы смотрим с вежливым недоумением на неархеологов, но молчим, ведь что они знают о кладах!.. А вот мы-ы!..

Апрель-май 1987 года. Я в Крыму, в пансионате «Буревестник», отдыхаю, как взрослый. По дороге в пансионат меня забирает милиция — ночь, пляж Ялты, до автобуса несколько часов, ночевать негде, гуляю с вагонным приятелем по набережной и пляжу. Делаю снимки на настоящую цветную слайдовскую плёнку «Свема» (голубая коробочка, чувствительность шестьдесят четыре по ГОСТ) фотоаппаратом «Зенит-Е», конечно же, лучшим в мире. Меня, проверив документы, отпускают сразу, вагонного приятеля, местного старожила, долго держат, я замёрз, но дождался. Первая кока-кола, море — совсем неполновесные семь градусов Цельсия. Но я лезу в море. Визги перекрывают шум прибоя, время нахождения в воде — две секунды, но я счастлив, я первый раз купался в настоящем море. Я смотрю на него без грусти, ведь мне тут работать целый месяц, уже скоро, скоро, в июле! ЮБК, Воронцовский дворец, пепси… Раз в несколько дней я получаю телеграммы и открытки — бланк ТАСС, штамп «Правительственная, доставить срочно»; дед, являющийся корреспондентом этой могучей организации, балует внука. Текст почти всегда практически совпадает с передовицами «Правды», деду и мне это смешно, «в эти дни, когда наша молодёжь отдыхает в здравницах Крыма, мы, редакция ТАСС, сердечно поздравляем вас … и желаем…»; как-то так, смешно и нелепо — «сокамерники» по восьмой группе пансионата, а затем и все, кому на ушко рассказали про телеграммы,— в шоке: они не знают, кто этот парень, но с отдыхом его поздравляет само Телеграфное агентство Советского Союза!

Июнь-июль 1987 года. Я в среднем Поволжье, мелкий посёлок недалеко от села Чардым на берегу реки того же названия, притока Волги, проигравший суд археологам; археологи получили все права на раскопки, местное начальство не может спорить. Мы копаем, за находку чего-нибудь этакого нам обещан «той», праздник набитого брюха. Начальник экспедиции Валерий Григорьевич Миронов улыбается, как кот. Вечерами он мертвецки пьян, но просыпается первым. После меня. Я в эти года в экспедициях спал не более двух часов в сутки, и мне хватало. Утром ему нужна литровая кружечка «вароного кофа», я тем временем почайпью, а потом лопаты — в штыковую и совковую атаки, курганы долой, бровки и реперы — аккуратнее, стратификация, нивелир, рейка, совочек, кисточки, шпателя, иголки. Кости, керамика, бусинки. Ого, ура, молодцы! Нахожу коровий серебряный колокольчик. У Миронова глаза лезут на лоб; объявлен той. Колокольчик — та самая деталь, которой ему не хватало годы и годы, да не только ему, а всем его предшественникам, начиная с семидесятых годов девятнадцатого века — это элемент, который показывает, что мордва имеет в предках «сетчатую культуру», загадочное племя, оставившее массово после себя только керамические сосуды с характерной сеткой от грубой ткани, которую накладывал на мокрую глину горшечник. Миронов выкатывает в обед четыре банки по три литра сгущёного молока, более жидкого, чем в мелких банках, но такого же вкусного. Работы на сегодня больше не будет, всем отдыхать, мне одна банка лично, к неукоснительному съедению. Съел-выпил. Через час начинает дико болеть живот; мне плохо, я пережрал сладкого, но к вечеру прихожу в себя; после того сгущёнку я не ел три года. Пока все тут новички, неархеологи, мы с Мироновым шутим; достаётся обломок каменного топора, несильно нужный музею и привезённый специально для розыгрышей, закапывается под покровом ночи в раскоп, в то место, где утром будут работы, ждём. Утром визги, вопли, найден топор, настоящий, эпохи неолита, нам той. Той! Той! Хаха вам, а не той, говорит Миронов, ну-ка, кто объяснит нахождение неолитного артефакта в раскопе сетчатников? А? Никто. И правильно. Потому что учить лучше матчасть надо было. Расходятся в недоумении. Я не выдерживаю, проговариваюсь, что это моих рук дело, хохот заставляет Миронова улыбаться; он машет рукой, произносит своё вечное «онсказалпоехалиимахнулрукой!», работы возобновляются. Пятнадцатое число, понедельник — праздник День археолога, посвящение в археологи, работы тоже нет. Из недр глубокого экспедиционного подвала, пополняющегося год от года, достаются водка, шампанское, консервы, в деревне закупаются баранина и овощи. Дежурные священнодействуют — им это будет зачтено, как посвящение. Остальные разбиваются на фратрии, придумывают себе названия, готовятся к конкурсам. Каждому, в зависимости от умений, присваиваются археологические имена и звания. Стальной Коготь в звании Магистра Лопаты — это я. К концу экспедиции добавляется звание Магистра Огня, за умение поджечь что угодно одной спичкой. «Что угодно» (археологическая ёлка; деревце, обвешанное ленточками) как-то сгорает дотла, я получаю нагоняй от Миронова и это звание. Для меня это экспедиция метания — я мечу ножи и топоры, любимое занятие с моих пяти лет. (Метать означенное меня научила бабушка, боевая косточка, прошла всю войну. Внук не умел в почти пять лет ездить на двухколёсном велосипеде, позор на её седую голову! Обмен — преодолеть страх, научиться кататься, за это она мне дарит маленькую копию настоящего канадского топора и финку с наборной ручкой, с обязательным обучением броскам. Два часа переживаний, давления на педали и удержания равновесия, и я с гордостью демонстрирую папе, как я легко катаюсь на двухколёснике. Через неделю ворота в общий двор расхерачены вдрызг — учение оказалось захватывающим; соседи возмущены, бабушка показывает места в нашем отсеке двора, куда можно кидать ножи и топоры. Заодно научился метать и вилки). Метания прекращаются в один прекрасный день; шофёр экспедиции Саша с бодуна садится на краешек скамьи, ноги по обоим сторонам доски, впереди доска торчит на сорок сантиметров, достаёт бутылку молока, кривится, что нет пива, «проклятая археология, как от неё голова болит!..», поднимает бутылку вертикально, молоко с бульканьем начинает падать в горло, я перед ним, дистанция строго восемь метров, я зол на Сашу за отзыв про археологию, в руке топор, которым я, дежурный сегодня, колол дрова, мечу топор точно в край доски. Доска, просушенная до звона, раскалывается с залихватским «ёкр-р-р!», лезвие на два сантиметра не доходит до шофёрских причиндалов, прикрытых только плавками. Безумные глаза, вся поллитра молока с хлюпаньем втянута в горло за один глоток, мат-перемат-перемат-перемат; я не знал, что могу бегать так быстро. После Дня археолога многие, неархеологи в душе, хотят в город, их переводят на аккордный стиль работы, изобретение Миронова — если есть что-то, похожее на курган, но Миронов уверен, что это просто так и ничего не значит, это надо снести, а то вдруг курган всё-таки. Пять еле заметных холмиков на вспаханном поле, директор колхоза, чьи поля, предложил за уравнение местности овощи, водку и немного бакшиша. Три дня и поле становится похожим на иллюстрацию к учебнику планиметрии, хоть парады проводи. Овощи разнообразят меню, Миронов мертвецки пьян, шофёра вообще не видно, бакшиш раздувает кошелёк Миронова, но я считаю это частью нормы, системой. Первокурсник Дима, бородатый и геологообразный, покоряет меня игрой на гитаре; на просьбу научить смотрит сверху вниз, аккорды, это тебе не просто так, я в шоке: аккорды! Ещё целый мир, который надо освоить! К концу экспедиции почти все планы выполнены, но свёртывания лагеря мне не увидеть — тридцатого, во вторник, у меня передача. Я уже полгода хожу в качестве помощника ведущего на прямые эфиры краеведческой программы «Не за тридевять земель», и этот ведущий уже без меня два эфира провёл, пора мне и честь знать. А потом уже надо в следующую экспедицию!

Июль-август 1987 года. Поезд уподобляется клепсидрам, он отбивает секунды перестуками колёс по рельсам, но секунд до окончания поездки так много! Юг, надо перебираться на полуостров, и из-за каких-то прихотей расписания нам делают подарок — мы едем в Керчь на поезде, который плывёт на пароме; перед носом паровоза площадка, оттуда видны дельфины, ветер дует в лицо, «эх, хорошо в стране Советской жить!». Нас много: руководитель группы Женя, весьма корпулентный студент пятого курса, группа — почти десяток лоботрясов, уже второй или даже третий год ездящих сюда. С опозданием соображаю, что я экстрасчастливчик — в крымскую экспедицию выбрали не кого-нибудь, а меня, ведь за место в этой группе (они сами себя называли «Волчья стая») дрались более тридцати студентов-мифовцев. В моём случае сыграло роль то, что в момент, когда Владимир Иванович Кац, начальник экспедиции, решал вопрос, кого брать с «волчатами», я сказал (получилось небрежно этак), что буду вообще-то копать «бронзу» в Поволжье, но могу и к нему выбраться. Наглость — второе счастье, но я еду-еду-еду!.. В нашей компании две девушки, одна — дочка Каца, невероятная красавица, бойкая на язык, на отношение к ней серьёзнее, чем подать руку у вагона — табу. Вторая — брюнетка, смуглая, Женя приволок её из своего археологического кружка. Все немедленно влюбляются в неё. Мне везёт больше, но группа, за исключением Жени, втихаря надо мной издевается. Тем более, что я не коренной «волчонок», а так, мифовец какой-то. Но: мы ходим за руку и целуемся украдкой. Украдку мы выбираем перед носом группы. Первая неделя — горный поход по Крыму, перед началом экспедиции. Ночью меня обкладывают бутылками из-под вина, фотографируют, фото лежит дома, смотрю на него сейчас, издевались, да, но здорово было. Женя как-то уедининяется за кустиком, но через секунду вылетает из-за него с воплем восторга: в руках у него клок газеты, использованный кем-то и когда-то по назначению; газетный обрывок представляет из себя передовицу той самой «Искры», номер напечатан в Швейцарии, передовица подписана Ульяновым-Лениным — Женя вопит от восторга (уже в экспедиции Кац и Сергей Юрьевич Монахов, археолог, работающий с Кацем в научном дуэте, охладили женины восторги фразой о том, что этот номер был липой чистой воды, его выпустили в преддверии юбилея революции, так что он ничего не стоит в историческом смысле, а вот чужие экскременты с собой в бумажнике носить — не дело для археолога). …Улепётываем от КСС, контрольно-спасательной службы, мы не имеем права ходить дикарём, но места исхожены вдоль и поперёк, и КСС остаётся всегда на сутки позади; в какой-то момент видим их группу в полукилометре внизу, но серпантином это — все пятнадцать. Уходим горным лесом мимо их базы. По пути видим начало участка дороги, выложенной большими и высокими каменными плитами, расстояние между ними от полуметра до метра, via militaris, древняя военная дорога; скачем по плитам в бешеном темпе, полянка, на центральной плите надпись «С лёгким паром!». Чуфут-Кале, водопады, Сюирень, Сирень, Ванны Молодости… Женя занимает всем своим телом одну из них полностью, вода льётся по его груди, температура шесть или чуть больше градусов; он блаженствует. Черноморское, берём автобусные билеты на Снежное, не доезжая сойдём, дорогу дальше знаем. На автобусной станции привязываются два тринадцатилетних хулигана, ещё десяток ждёт рядом команды ввязаться; вытаскиваем топоры и ножи, хулиганы шокированы, уходят. Автобус, едем. Лагерь: зелёные старенькие палатки, жёлтая бочка из-под кваса для воды, поленница, печь-буржуйка, вделанная в обрывчик, ведущий к пляжу, железный штабной вагончик; степь, солнце обжигает. На горизонте слева и справа виднеются палатки, это туалеты, «мужчинам можно ходить налево, женщинам — нет, хыхы, это мужской мир». Бухта, в воде, в паре километров от берега, какие-то полуразрушенные конструкции а ля Останкинская башня, на одном конце бухты наш раскоп и рядом лагерь, на другом — посёлок Межводное. Бродом по бухте это четыре километра, по шоссе обводом это десяток. В посёлок как-то сходили, бродом, получить переводы почтой и послать письма домой. Четыре километра по пояс в море, рука в руке, рядом только мудрый Женя — это здорово. У посёлка внушительная табличка для прибывающих, разрешено хождение по селу только в штанах (не в брюках! в штанах!), запрещено находиться на улицах без маек или кофточек. На нас только купальные костюмы, Женя, как опытный начальник, усмехаясь, тащил на голове тюк с одеждой, в том числе и для меня. Встретившийся милиционер загнал девушку обратно в море, нас, после предъявления одежды и уверения, что мы её сейчас же оденем, пропустил. Вот так. Получили деньги, отправили письма, забрали рассерженную спутницу, добрели до лагеря. Красота! Состав экспедиции: всё те же «волчата» и практиканты-первокурсники ленинградского пединститута имени Герцена. Один из них настоящий походник, типа бард, песни сочиняет, «мы тут собрались, чтоб гитары достать, и наших товарищей всех поминать», как-то так, играет на гитаре, показывает мне мой первый аккорд, D, D-dur, ре-мажор, три точки зажать на грифе, я в трансе, бренчу, ре-мажор, ре-мажор, ре-мажор… Как знать, не поэтому ли большая часть моих песен начинается с этого аккорда? Вечер после работы: наша палатка, как самая большая, собирает всех. Солома, свеча в банке из-под консервов, хит сезона «Зелёная карета», под сон фирменная шутка герценовцев — «вихри враждебные веют над нами, чёрные ля-ля-ля» далее по тексту, на фоне грозно вздымающейся песни заводила начинает выкрикивать из «Матери» Горького цитаты вроде «Жандармы! Пелагея Ниловна, спасайте знамя! Все — на баррикады!»; смешно, мы смеёмся, всё так здорово. Утром тщательно обыскиваем носки, в них ночью могли залезть сколопендры, жуткие твари, ядовитые и несимпатичные. Дежурному по лагерю подъём в пять утра. Задача: выбраться, добрести, не просыпаясь, к середине лагеря до треноги от старого нивелира с подвешенным железным ободом от колеса грузовика, называется рында, ударить молотом, железная голова, железная палка, так объявляется побудка в лагере для дежурных по кухне и для сведения начальства. «Волки» продолжают мстить мне из-за успеха у единственной девушки — в одно моё дежурство я бью молотом, он пролетает дальше, я падаю, рынды нет, я просыпаюсь, я в панике, черти, рынду затащили на крышу штабного вагончика, лезу туда, тащу с собой молот, я зол, бью так, что рында падает на вагончик, грохот, из вагончика вылетает начальство с руганью, герценовцы просыпаются, волчий смех из палатки; с минутами пять утра; в другой раз унесли рынду на сто метров от берега, там мелко, едва железяку водой накрыло, но накрыло, я медленно и печально звонил заутреню оттуда. Обжёг ладонь об трубу печки в дежурство, начальница герценовцев пшикнула какой-то пеной из баллончика, немецкое лекарство, ожёг прошёл в сутки. Перед штабным вагончиком — отвал: много-много кусков керамики, которая не нужна науке; я возмущён, говорю, что там много всякого полезного, мне не верят, говорят, если соберу что-то полезное, смогу взять с собой; за три дня перебрал в перерывах керамики, которая составила большое рыбное блюдо, четвёртый век до нашей эры, между прочим, блюдо моё, но все на меня злы — начальство даёт приказ перекопать отвал с нуля. В итоге собрали три амфоры, почти целые. В голове кручу способы, как бы придумать такое, чтобы каждый кусок сфотографировать с каждой стороны, а потом собрать в… в… в… Не знаю, как сформулировать (сейчас я это могу описать словами — компьютер с программой для расчётов трёхмерных объектов, задача интересная, но не прибыльная, может, до сих пор никто и не удосужился сделать. Дополнение от 2013 года: будущее наступило в 2007 году, скачать статью на эту тему). Как-то нахожу монету, не помню точно чем, но важнецкую до не могу, осторожно интересуюсь насчёт тоя. Нет, такого тут не заведено, вздыхаю с облегчением, сгущёнку я больше не выдержу, а работать мне нравится. Вечером купаемся: плещемся, фыркаем, подныриваем, пускаем блинчики, «дышим» водой носом, так истребляется насморк, дерёмся брызгами, смотрим на медуз, кидаемся водорослями. Потом ужин за столом вдоль берега, поевшие кидают тарелки в воду, к концу чаепития их подберут дежурные в десяти метрах дальше по берегу, тарелки будут чистыми. В чай иногда подсыпается слабительное, потом волчьи усмешки сопровождают длинные бегущие очереди в сторону туалетов, группе смешно, они пошутили, день прожит не зря. Опять купаемся. Как-то раз с тем самым бардом, ре-мажор, заплываем в ластах на километр в сторону останкинских конструкций, глубина метров десять-двенадцать, ныряем, сводит ногу, он под водой колет меня булавкой в бедро, нога приходит в себя, я тоже прихожу туда же, но ласта потеряна, найти не можем, плывём обратно, меня жалит медуза, мне невесело, но здорово. На берегу стоит вся экспедиция, гробовое молчание, Кац от палатки зовёт сдержанным голосом, становится тревожно, иду, получаю нагоняй вплоть до выгона из экспедиции, обещаю не шалить. Шалим: герценовцы — овцы по сравнению с «волками», им подкладываются в раскоп остраконы, куски керамики с нацарапанными древнегреческими именами, которыми в эпоху демократии выбирали правительство; остраконы липовые, нашей работы, но герценовцы визжат от радости, начальство смеётся, герценовцы хмурятся, но недолго. Потом как-то их сажают за стол продувать макароны, сказано, сколопендры атаковали припасы, выдувать каждую макаронину на сей предмет. Сидят, дуют, «волчье» хихиканье из-за палатки, делаются фото; смешно всем, кроме истязаемых. Герценовцы обвиняют волчью стаю в лености, наш участок, кажется, неделю бульдозером можно обрабатывать, а у них всё чисто до материка уже. Волки свирепеют, ночью мы выбираемся на раскоп, сносим его одним дыханием под корень, утром у герценовцев шок — их обскакали, у начальства шок — под сносом виден фундамент ещё одного строения, это мощная находка, волчья работа объявляется лучшей, герценовцы хмуреют надольше. Тем временем, каждый день я подкладываю остраконы, пока на это не перестают обращать внимания. В один день находят дно от кратера, сосуда для вина, диаметром десяток сантиметров с торчащей трёхсантиметровой ножкой, на самом дне — советская пятиугольная звезда. Начальство устраивает мне, понятно, что мне, взбучку за порчу чернолакового артефакта, я клянусь, что не моя работа, я же археолог, не пойду на порчу ценного. Мне с трудом, но верят, отсылки из экспедиции я избегаю (через два года этот кусок кратера попадает в лабораторию Археологического института, оттуда приходит Кацу экспертное заключение, что звезда была сделана в том самом четвёртом веке; Кац передо мной извинился, я был оправдан). Пятнадцатое июля, а затем пятнадцатое августа стёрлись из памяти, это были мои уже привычные праздники, пусть их герценовцы того разлива вспоминают. А, нет. В июльский День археолога мы ходили пёхом вдоль берега на тридцать километров, воды не взяли, а когда добрели до бочки в лагере, высосали недельную норму. А в августовский День археолога начались дожди. Нам оставалось жить там неделю. Дожди перешли в бури на море, в бешенство стихии, работы остановились, нам плохело от ливней, мокрых вещей, непросыхающих палаток, неудобств проживания, да и план раскопов был практически завершён. И мы уехали. Ре-мажор, ре-мажор, ре-мажор…

Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в Яндекс
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники